главная страница / библиотека / обновления библиотеки

А.Д. Грач

Центральная Азия — общее и особенное в сочетании социальных и географических факторов.

// Роль географического фактора в истории докапиталистических обществ (по этнографическим данным). Л.: 1984. С. 113-125.

 

Центральная Азия — огромный по территориальному охвату регион, имеющий вполне определённые специфические географические признаки и являющийся зоной распространения своеобразных археологических культур и историко-этнографических комплексов. Раскрытие географических и историко-культурных особенностей данного региона имеет не только частнонаучное, но и мировоззренческое, общесоциологическое, а потому и методологическое значение. Это важно, например, для подтверждения выводов о подчинённости общим закономерностям социально-экономического развития конкретных стран и регионов при всём их своеобразии, об определяющей роли социально-экономических факторов при всей действенности различных природных условий, а также в целях критики современных форм географического детерминизма, идей расового неравенства и т.д.

 

Географическая трактовка понятия «Центральная Азия» в отечественной и зарубежной литературе различна. В западной географической, археологической, этнографической и общеисторической литературе это понятие вследствие нестрогого выделения признаков природно-географических особенностей региона зачастую охватывает как собственно Центральную Азию, так и Среднюю Азию. В дореволюционной отечественной литературе Средняя Азия в пределы Центральной Азии не включалась, однако в это понятие часто включался Тибет, представляющий совершенно особый регион, что, впрочем, вполне осознавалось исследователями.[1]

 

В современной отечественной литературе отмечается, что хотя конкретные пространственно-географические границы Центральной Азии до последнего времени детально не очерчены, однако советскими географами достаточно чётко определены присущие этому региону специфические физико-географические условия, позволяющие установить его качественное отличие от сопряжённых с ним областей.[2] Географы отмечают, что первоначальное определение было связано с гидрографической проб-

(113/114)

лемой бессточности, однако, хотя эта особенность гидрографии является несомненно важной, она далеко не единственная. Это и относительно меньшая интенсивность речного стока, и преимущественно высокогорный характер региона, и ярко выраженная аридность, и близкая к максимальной годовая амплитуда колебания температур, и преобладание горно-степного ландшафта при отчётливой его высотно-зональной дифференциации с соответствующим специализированным набором растительных и животных видов, имеющих разное производственно-хозяйственное значение.

 

О конкретных формах проявления специфичности некоторых из этих основных характеристик рассматриваемого региона говорят следующие факты.

 

В советской географической литературе к Центральной Азии относятся следующие территории: Монгольская Народная Республика, Внутренняя Монголия, такие засушливые районы Китая, как Синьцзян-Уйгурский автономный район, провинция Ганьсу, северная часть провинции Цинхай, значительная часть провинции Шэнси. В центральноазиатский регион входит большая часть Тувы, значительные территории Забайкалья и Южного Алтая. В Центральной Азии раскинулись Таримская и Джунгарская впадины Восточного Туркестана, равнины Алашаня и Ордоса, Восточный Гоби, котловина Больших озер Монголии, восточная оконечность Памира, Тянь-Шань в китайских пределах, хребты Алтын-Таг, Нань-Шань, Иншань, хребты пограничной Джунгарии, хребты Монгольского и Гобийского Алтая, Танну-Ола, Цаган-Шибэту, нагорье Хангай-Хэнтей. Общая площадь Центральной Азии огромна — более 1.5 млн. кв. км. Сходство со Средней Азией определяется таким гидрографическим фактором, как бессточность. В то же время речной сток в Центральной Азии составляет 152.5 куб. км в год, а в Средней Азии — 160 куб. км; последнее связано с тем, что площадь, занятая горами в Центральной Азии, в три раза превышает площадь гор Средней Азии (481 и 1250 кв. км). Верхний ярус рельефа (более 2000 м над уровнем моря) занимает 29% всей площади Центральной Азии.[3] Средняя Азия значительно превосходит Центральную Азию по количеству осадков, выпадающих за год (в Средней Азии выпадает в среднем 100-200 мм в год, в Центральной Азии — 40-50 мм

(114/115)

в год).[4] Несравненно суровее климатические условия Центральной Азии (в Туве, например, годовая амплитуда температур достигает 96°, зимой морозы до —56°).

 

Специфичность Центральной Азии как природно-географической зоны подчеркивается и её резким отличием от смежных регионов по своим историко-этнографическим особенностям. Советские исследователи С.И. Брук, Н.Н. Чебоксаров и Я.В. Чеснов, выделяя в качестве четырёх историко-этнографических провинций первого порядка такие области зарубежной Азии, как Передняя, Южная, Юго-Восточная и Восточная Азия, констатируют выделение Центральной Азии в самостоятельную область другими авторами, не только не оспаривая правомерности этого вывода, но и отмечая свойственные этому региону историко-этнографические черты, подтверждающие его особое место и относительную самостоятельность в историческом развитии.[5]

 

Историческая давность самобытности этого региона доказательно засвидетельствована тем, что свойственные центральноазиатскому региону археологические культуры выделяются вполне чётко начиная с эпохи древних кочевников.

 

Ранняя из этих культур — алды-бельская, бытование этой культуры датируется VIII-VII вв. до н.э., это древнейшая из известных ныне культур скифского времени. Носителей алды-бельской культуры сменили в Центральной Азии носители саглынской культуры, памятники которой относятся к V-III вв. до н.э.[6]

 

Хуннская экспансия привела к значительным подвижкам племенных объединений: помимо хунну (сюнну),[7] на историческую арену выходят люди, оставившие памятники улуг-хемской культуры, датирующиеся последними веками до н. э.,[8] и племена, оставившие памятники кокэльского типа, сооружённые около рубежа н. э.[9]

 

Древнетюркское время (VI — начало X в.) в Центральной Азии и на смежных территориях также оставило богатый археологический след: погребения с трупосожжением, относящиеся к VI-VII вв.; погребения по обряду ингумации с конём, с бараном и без сопроводительных захоронений животных — эти памятники относятся к VII-VIII и VIII-IX вв.[10]  Мировую известность получили каганские захоронения и древнетюркские тексты на стелах в долине Орхона.[11]

(115/116)

 

Начиная с 840 г. н. э., в связи с экспансией енисейских кыргызов, широкое распространение на территориях Центральной Азии получают погребения по обряду кремации.

 

К существенным особенностям исторического развития Центрального региона, обусловленным специфичностью его природно-географических условий в качестве естественных предпосылок материального общественного производства, относятся возникновение и устойчивое воспроизводство на протяжении значительного исторического периода своеобразного типа производящего хозяйства. Последнее же в соответствии с общим законом детерминации надстроечных явлений экономическим базисом предопределяло специфичность развития всех прочих сфер внутренней и внешней жизнедеятельности социальных коллективов — социальную организацию, культуру, содержание и формы общественного сознания, а также характер экономических и политических отношений с другими социально-этническими объединениями кочевых народов и осёдлых цивилизаций.

 

Хозяйственно-культурные типы (ХКТ) коррелируют, как известно, с конкретными географическими зонами. Поэтому, например, никому не придёт в голову искать в степях Монголии охотников на морского зверя; столь же нереально искать в пределах циркумполярной зоны, на берегах Северного Ледовитого океана, людей, пасущих овец и верблюдов.

 

Разработка проблем исторической этнографии Центральной Азии показывает, что и здесь ХКТ развивались при достаточно заметной корреляции с определёнными географическими условиями — господство горно-степной аридной зоны с высотной дифференциацией ландшафта предопределило возникновение и распространение именно кочевого скотоводства.

 

Об устойчивости такой зависимости ХКТ от наличных природно-географических условий свидетельствует факт исторической давности её: как раз здесь открыт древнейший из известных центр культуры скифского типа — алды-бельская культура. А это к тому же даёт основание считать, что именно Центральная Азия явилась родиной кочевого скотоводства как основного ХКТ аридной зоны Великого пояса степей.

 

Кочевое скотоводство как ведущий тип производящего

(116/117)

хозяйства развивалось в конечном счёте в формах расширенного воспроизводства, хотя исторически этот процесс был неравномерным вследствие влияния разного рода факторов. Но с учётом того обстоятельства, что этот тип хозяйства по своему характеру был экстенсивным, он достаточно жёстко зависел от особенностей природно-географических условий, т.е. от интенсивности и общего результата природных процессов воспроизводства в границах годичного и даже сезонного их цикла.

 

Эта устойчивая зависимость общественного воспроизводства средств к жизни от изменчивости объективно данных результатов воспроизводства природных источников таких средств осознавалась народами Центральной Азии как необходимость целесообразной, планомерной и строгой регламентации, в том числе регламентации сезонной в использовании пастбищных угодий, очень тонкого подхода к бережному их использованию. Огромные массы скота, содержавшегося на подножном корму, в соответствии с сезоном, из года в год, из столетия в столетие перемещались по строго определённым маршрутам. Заготовка же кормов в сколько-нибудь значительных количествах кочевниками Центральной Азии не производилась. У тувинцев, например, сено только небольшими жгутиками развешивалось на деревьях и таким образом сушилось (количество этого сена было совершенно незначительно, а использовалось оно для подкормки маток, молодняка и истощённых животных).[12]

 

По этим причинам в древности и в средние века борьба за обладание пастбищами часто приводила к военным столкновениям между различными этническими объединениями кочевников. Особенно остро стоял вопрос об обладании пастбищными угодьями в годы джута — засушливые годы, часто наблюдающиеся в Центральной Азии и являющиеся подлинным бедствием для скотоводов-кочевников.

 

Таким образом, в конкретных случаях детерминация общественного производства реальными природно-географическими условиями и изменяющимися обстоятельствами его воспроизводства имела и более отдалённые опосредованные результаты воздействия на общественную жизнь, стимулируя временное обострение сложившихся политических отношений между соседствующими объеди-

(117/118)

нениями кочевников. Однако это не даёт основания приходить к общесоциологическим обобщениям, рассматривая природно-географический фактор как главный, первичный и непосредственно определяющий все сферы общественной жизни, что свойственно некоторому кругу буржуазных историков и социологов, приверженцев метафизической концепции «географического детерминизма».

 

Так, например, Э. Хантингтон утверждал, что именно климат, непрерывно пульсируя, приносит людям то процветание, то упадок. Будучи последовательным географическим детерминистом, Э. Хантингтон решающую роль в имевших место мировых событиях отводил климатическому фактору: изменения климата якобы были причиной гибели ряда цивилизаций Древнего Востока и обусловили движения номадов из Центральной Азии. Несостоятельность подобной концепции была подробно рассмотрена в советской научной литературе.[13]

 

Приверженность А. Тойнби, вслед за Э. Хантингтоном, теории примата географического фактора приводит маститого исследователя к не соответствующим фактическому материалу выводам. Общество кочевников, по Тойнби, — это общество, не имеющее собственной истории, а след, оставленный кочевниками, — их вторжения на земли народов осёдлых. По Тойнби, смена аридизации гумидизацией приводит в свою очередь к захвату пастбищ кочевников осёдлыми народами, которые осваивают эти пастбища под пахотные угодья.[14]

 

Одним из фундаментальных положений, разработанных в советской этнографической науке, является тезис о взаимодействии кочевых обществ с осёдлыми цивилизациями. С.П. Толстов, Т.А. Жданко и другие исследователи подробно и аргументированно показали, что «чистое» кочевничество никогда не существовало, что кочевники всегда контактировали с осёдлыми центрами. Взаимоотношения кочевников с оседлыми цивилизациями были многосторонними и многообразными. Кочевников нельзя представлять как некую злую силу, которая подвергала осёдлые центры только нападениям и грабежу.

 

Действительно, история народов Средней и Центральной Азии даёт достаточное число примеров нападения кочевников на центры осёдлости — общеизвестны хотя бы

(118/119)

трагические события, связанные с разгромом Хорезма в XIII в.; ещё раньше среднеенисейские кыргызы произвели опустошающий разгром уйгурских городов на территории нынешних Тувы и Монголии (события IX в.). Однако история контактов кочевников с осёдлыми зонами — это не только и не столько история военных столкновений, сколько многовековая история хозяйственного и культурного взаимообмена. Кочевники всегда были, например, поставщиками продуктов животноводства — мяса и молочных продуктов, получая в обмен продукты зернового хозяйства, изделия городских ремесленников — ткани, продукцию металлообрабатывающих мастерских и др. Знать кочевых племён получала из городов предметы роскоши — ткани (в том числе шелка из Китая, ковры из древнего Ирана и другие дорогостоящие изделия), произведения ювелиров изантичных центров Северного Причерноморья, дорогую античную расписную и бытовую керамику. Кочевники были так же необходимы городам, как и города кочевникам.

 

Вещи эти попадали в Центральную Азию разными путями, отражающими многообразие социально-экономических и политических связей кочевников с осёдлыми цивилизациями, — и путём длительного поэтапного обмена, и как трофеи, и как подарки, и как предметы дани грозным кочевым объединениям. Подтверждения этих явлений содержатся и в письменных источниках. Так, династийные хроники буквально пестрят сообщениями об отправке в степи Центральной Азии десятков тысяч кусков шёлка, а также «шёлковой ваты», риса, драгоценной посуды, роскошных одеяний, серебряных и золотых вещей, экзотических фруктов и многого другого. Так, например, в 50 г. н. э. южному шанъюю хунну отправили: «головной убор и пояс, золотую императорскую печать, зелёный шнур для неё, коляску с сиденьем и зонтом из перьев, упряжную четвёрку богато убранных лошадей, драгоценный меч, лук со стрелами, 3 верительных знака чёрного цвета, 2 заводных лошади, 10 тыс. кусков золота и разных шёлковых тканей, 10 тыс. цзиней шелковой ваты, музыкальные инструменты, коляску с барабаном, алебарды в чехлах, доспехи и оружие, а также посуду для еды и питья».[15] В числе отправленного шанъюю из района Хэдун было «25 тыс. ху сушёного вареного риса».[16] При отправке

(119/120)

в степи сюннуских послов император Хань вновь послал шанъюю «...тысячу кусков шёлка, четыре куска парчи, 10 цзиней золота, сою, апельсины, мандарины, луньян и личжи, которые поставлялись стольником к императорскому столу». Далее: «Матери шанъюя, его янчжи, сыновьям, левому и правому сянь-ванам, левому и правому лули-ванам, гудухоу, а также лицам, имеющим заслуги, жаловалось в общей сложности 10 тыс. кусков шёлка. Так поступали неизменно каждый год».[17]

 

Предметы импорта нередко играли важную роль в крупной политической игре. Так, в эпоху формирования Танской империи Тайцзун (Цинь-ван) путем задабривания тюркской знати дорогими подарками сумел сделать то, чего нельзя было добиться военной силой, — «взорвать» изнутри Первый тюркский каганат. Свою политическую программу сам Тайцзун сформулировал следующим образом: «Начав войну с неприятелем, мы много потеряли бы убитыми и ранеными. Неприятель был бы разбит, но не побежден, и если б страх обратил их к порядку и поселил ненависть к нам, тогда могли бы мы противустать ему? Ныне, положив оружие и свернув латы, если польстим неприятелю дорогими вещами и шёлковыми тканями, то они не преминут возгордиться, а высокомерие поведет их к погибели; и посему говорится — желая взять, непременно отдашь».[18] В осуществление этой программы в степи Центральной Азии широкой рекой хлынули драгоценные подарки — шелка, золото, серебро, зерно, драгоценные художественные изделия. Кочевая знать, впрочем, охотно принимала дары и до Тайцзуна: так, Тобо-хану ежегодно отправлялось 100000 кусков шёлковых тканей,[19] Кижиню единовременно было дано 2000 кусков шёлка.[20]

 

Сообщения письменных источников предметно иллюстрируются археологическими комплексами — в погребениях древнетюркского времени весьма часты находки остатков шёлковых одеяний, зеркала из «белого металла». Яркие в этом отношении погребения были раскопаны в Монголии (Джаргаланты, Хушот-Худжиртэ)[21] и в Туве (Монгун-Тайга, Саглы, Биче-Шуй, Аргалыкты).[22]

 

Кочевники активно взаимодействовали и с центрами осёдлой цивилизации, располагавшимися непосредственно в регионах их обитания.

 

Проблема возникновения осёдлой цивилизации Цент-

(120/121)

ральной Азии была впервые поставлена Д.А. Клеменцом и вновь, уже в 40-е — 50-е годы, возвращена на повестку дня С.В. Киселёвым.

 

Центры осёдлой цивилизации, появившиеся ещё около рубежа новой эры, в гунно-сарматское время, получили новое развитие в VIII-IX вв. н. э., в эпоху уйгурского каганата. Многие уйгурские города-крепости — от столицы Кара-Балгаса на Орхоне до десятков более скромных, однако достаточно внушительных по размерам городов, разбросанных на огромных пространствах Монголии, Тувы и Восточного Туркестана, находились в постоянном и динамичном контакте с окружавшим их кочевым миром. Центры осёдлой жизни городского типа существовали в Центральной Азии в предмонгольское и монгольское время.

 

Центры оседлой цивилизации в Центральной Азии были связаны с развитием земледелия, базировавшегося на относительно скромных по масштабам, однако весьма разработанных оросительных системах. Методологически существенно, что осёдлая жизнь и орошаемое земледелие получили развитие одновременно с оформлением государственных объединений, а не в связи с какими-либо кардинальными изменениями географической среды.

 

Новые возможности для уяснения взаимодействия кочевых и осёдлых насельников Центральной Азии дало применение аэрометодов. Так, нами во время работ Саяно-Тувинской экспедиции Института археологии АН СССР было произведено аэровизуальное обследование и аэрофотосъёмка с борта вертолета уйгурских городищ Улуг-Хемской группы[23] в сочетании с расположенными в одной зоне с городищами курганами тюркских кочевников того же времени (датировка части этих курганов, подвергнутых раскопкам отрядом экспедиции под руководством Ю.И. Трифонова, совпадает с датировкой городищ — VIII-IX вв.).[24] Аэрофотоснимки позволяют зримо представить, что одинаковые природные условия микрорайона не были препятствием для сочетания кочевого скотоводства тюркских племён и поливного земледелия уйгуров — строителей городов. Природные факторы и тут играли важную, но не определяющую роль в историческом развитии. Два совершенно разных хозяйственно-культурных типа сосуществовали в одном и том же микрорайоне, взаимно дополняя друг друга.

(121/122)

 

Итак, Центральная Азия не явилась исключением из общеисторического правила — контакты её кочевых племён с мировыми осёдлыми цивилизациями надежно зафиксированы, кочевники Центральной Азии никогда не существовали в некоем изолированном пространстве, контакты с осёдлыми центрами составляли одну из стержневых линий их исторического развития.

 

Народы Центральной Азии были исторически весьма тесно связаны с народами других географических и историко-культурных регионов (Южной Сибири, Средней Азии и Казахстана), и в этническом отношении, и по политическим связям. Здесь следует напомнить ещё раз о периодических движениях кочевников в направлении Средней Азии. Переселение тюркоязычных кочевников из пределов Центральной Азии на Тянь-Шань и ассимиляция ими местного населения были решающими этапами сложения предков киргизского народа. В ряде случаев древние народы Центральной и Средней Азии входили в состав общих государственных объединений. Во второй половине I тыс. н. э. это были древние тюркские каганаты, способствовавшие консолидации мелких племенных групп в несравненно более крупные этнические массивы. Общность государственной принадлежности имела место и в эпоху империи Чингисхана и чингисханидов. В результате опустошительных нашествий под пяту этой империи попали, как известно, огромные территории, включавшие Китай на Востоке, Хорезм и кипчакские степи в Средней Азии, Поволжье и Северное Причерноморье на западе.

 

Географические условия Великого пояса степей Евразии не препятствовали развитию миграционных процессов. Так, выходцы из Центральной Азии оказались в 375 г. у стен Пантикапея, а в XIII в. достигли берегов Адриатики и пределов Венгрии. Говоря о древних кочевниках, М.И. Артамонов справедливо указывал: «Подвижность кочевников, связанная с развитием средств передвижения, во много раз сократила время, необходимое на преодоление расстояния между различными общественными группами, открывала возможность контактов и в целях мирного обмена, и для ведения войны».[25]

 

Этническая карта современной Центральной Азии весьма сложна: на территориях региона живут тюркские народы — уйгуры, тувинцы, казахи, киргизы, алтайцы и др., различные группы монголов — халхасцы, дербэты,

(122/123)

олеты, ордосцы, торгоуты, туметы, чахары и др., тунгусо-маньчжурские народы — маньчжуры, эвенки, орочены. Этническое районирование Центральной Азии является отражением многовековых социально-исторических процессов. Географические факторы играли в развитии этих процессов важную, но отнюдь не доминирующую роль.

 

И кочевое, и осёдлое население Центральной Азии внесло ощутимый вклад в общемировую сокровищницу культуры. Своеобычность этого вклада, этническое и историко-культурное своеобразие народов, населявших Центральную Азию в разные эпохи ее истории, позволяют считать Центральную Азию историко-культурным, историко-археологическим и историко-этнографическим регионом первого порядка. При этом географическая среда сыграла свою важную роль в формировании центральноазиатской историко-культурной общности, однако главную и определяющую роль, так же как и в других регионах земного шара, играли факторы социально-экономические. Центральная Азия не явилась исключением из общемировой генеральной закономерности исторического развития.

 


 

[1] См., например: Пржевальский Н.М. Третье путешествие в Центральную Азию. Из Зайсана через Хами в Тибет на верховья Жёлтой реки. СПб., 1883, с. 110-111, 174.

[2] Синицын В.М. Центральная Азия. М., 1959. 456 с.; Мурзаев Э.М. 1) Монгольская Народная Республика: Физико-географическое описание. Изд. 2-е, доп. М., 1952, 472 с. 2) Природа Синьцзяна и формирование пустынь Центральной Азии. М., 1966. 382 с.; Кузнецов Н.Т. Воды Центральной Азии. М., 1968. 272 с.

[3] Кузнецов Н.Т. Воды Центральной Азии, с. 5-15.

[4] Петров М.П. Пустыни Центральной Азии. В 2-х т. М.; Л., 1966. т. 1, с. 16-21.

[5] Брук С.И., Чебоксаров Н.Н., Чеснов Я.В. Проблемы этнического развития стран Зарубежной Азии. — Вопр. истории. М., 1969, № 1, с. 94-95.

[6] Гpач А.Д. Древние кочевники в центре Азии. М., 1980, с. 30.

[7] Теплоухов С.А. Раскопки курганов в горах Ноин-Улы.— В кн.: Краткие отчёты экспедиций по исследованию Северной Монголии в связи с Монголо-Тибетской экспедицией П.К. Козлова. Л., 1925, с. 13-22; Руденко С.И. Культура хуннов и Ноинулинские курганы. М.; Л., 1962. 205 с.; Коновалов П.Б. Хунну в Забайкалье. (Погребальные памятники). Улан-Удэ, 1976. 221 с.; Давыдова А.В. О классификации памятников хунну. — В кн.: Ранние кочевники Средней Азии и Казахстана: (Краткие тез. докл. конф., ноябрь 1975). Л., 1975, с. 34-35; Мандельштам А.М. К хуннской проблеме. — В кн.: Соотношение
(123/124)

древних культур Сибири и сопредельных территорий. Новосибирск, 1975, с. 4-5.

[8] Гpач А.Д. Новые данные о древней истории Тувы. — УЗ ТНИИЯЛИ. Кызыл, 1971, вып. XV, с. 99-100.

[9] Вайнштейн С.И., Дьяконова В.П. Памятники в могильнике Кокэль конца I тыс. до н.э. — первых веков нашей эры. — Тр. Тувинск. комплексной экспед. Ин-та этнографии АН СССР, М.; Л., 1966, т. II, с. 185-292; Вайнштейн С.И. Раскопки могильника Кокэль в 1962 г. (погребения казылганской и сыын-чурекской культур). — Там же. Л., 1970, т. III, с. 7-79; Дьяконова В.П. 1) Большие курганы-кладбища на могильнике Кокэль (по результатам раскопок за 1963-1965 гг.). — Там же, с. 80-209; 2) Археологические раскопки на могильнике Кокэль в 1966 г. — Там же, с. 210-238.

[10] Киселёв С.В. Древняя история Южной Сибири. М., 1951, с. 488-558; Евтюхова Л.А. О племенах Центральной Монголии в IX в. (По материалам раскопок курганов).— СА. М., 1957, № 2, с. 205-227; Вайнштейн С.И. 1) Памятники второй половины I тыс. — Тр. Тувинск. комплексной экспед. Ин-та этнографии АН СССР, 1966, т. II, с. 292-347; 2) Некоторые вопросы истории древнетюркской культуры: (в связи с археологическими исследованиями в Туве). — Сов. этнография. М., 1966, № 3, с. 60-81; Вайнштейн С.И., Крюков М.В. Об облике древних тюрков. — В кн.: ТС. М., 1966, с. 177-187; Савинов Д. Г. Этнокультурные связи населения Саяно-Алтая в древнетюркское время. — ТС 1972 г. М., 1973, с. 339-350; Трифонов Ю. И. 1 ) Об этнической принадлежности погребений с конем древнетюркского времени (в связи с вопросом о структуре погребального ритуала тюрков — тугю). — Там же, с. 351-374; Древнетюркская археология Тувы. — УЗ ТНИИЯЛИ, Кызыл, 1971, вып. XV, с. 112-122; Гpач А.Д. 1 ) Хронологические и этнокультурные границы древнетюркского времени. — В кн.: ТС. М., 1966, с. 188-193; 2) Древнейшие тюркские погребения с сожжением в Центральной Азии. — В кн.: История, археология и этнография Средней Азии. М., 1968, с. 207-213; Древнетюркское погребение с зеркалом Цинь-вана в Туве. — СЭ. М.; Л., 1958, № 4, с. 18-34; 4) Археологические раскопки в Монгун-Тайге и исследования в Центральной Туве (полевой сезон 1957 г.). — Тр. Тувинск. комплексной экспед. Ин-та этнографии АН СССР. М.; Л., 1960, т. I, с. 9-12, 17-40, 69-72; 5) Археологические исследования в Кара-Холе и Монгун-Тайге (полевой сезон 1958 г.).— Там же, с. 73, 120-143, 146-148; 6) Археологические раскопки в Сут-Холе и Бай-Тайге. — Там же, т. II, с. 87, 96-99, 105; 7) Древнетюркские курганы на юге Тувы. — КСИА АН СССР, М., 1968, вып. 114, с. 105-111; Кызласов Л. Р. 1) Этапы средневековой истории Тувы. — Вести. МГУ, 1964, № 4, с. 69-74, 81-82; 2) История Тувы в средние века. М., 1969, с. 18-35, 59-80; 3) Древняя Тува. М., 1979, с. 121-199.

[11] Кляшторный С.Г. Древнетюркские рунические памятники как источник по истории Средней Азии. М., 1964, с. 5-9, 55-65.

[12] Потапов Л.П. 1) Очерки этнографии тувинцев бассейна левобережья Хемчика. — Тр. Тувинск. комплексной экспед. Ин-та этнографии АН СССР, т. II, с. 20, рис. 5; 2) Очерки народного быта тувинцев. М., 1969, с. 92.
(124/125)

[13] Бepг Л.С. Климат и жизнь. М., 1955; Шнитников А.В. Изменчивость общей увлажненности материков северного полушария. — Зап. Геогр. о-ва СССР, М., 1957, т. 16, с. 278-280. (Нов. сер.).

[14] Критику концепции А. Тойнби см.: 3латкин И.Я. А. Тойнби об историческом прошлом и современном положении кочевых народов. — Вопр. истории, М., 1971, № 2. с. 88-102.

[15] Материалы по истории сюнну: (По китайским источникам). М., 1973, вып. 2, с. 72.

[16] Там же.

[17] Там же, с. 73.

[18] Бичурин Н.Я. (Иакинф). Собрание сведений о народах, обитавших в Средней Азии в древние времена. М.; Л., 1950, т. 1, с. 253-254.

[19] Там же, с. 233.

[20] Там же, с. 244.

[21] Евтюхова Л.А. О племенах Центральной Монголии в IX в. по материалам раскопок курганов. — СА. М., 1957, № 2, с. 205-227.

[22] Гpач А.Д. 1) Древнетюркское погребение с зеркалом Цинь-вана в Туве, с. 18-34; 2) Археологические раскопки в Монгун-Тайге и исследования в Центральной Туве (полевой сезон 1957 г.). — Тр. Тувинск. комплексной экспед. Ин-та этнографии АН СССР, т. I, с. 18-19, 21-36; 3) Археологические исследования в Кара-Холе и Монгун-Тайге (полевой сезон 1958 г.). — Там же, с. 122-144, 146-148; 4) Древнетюркские курганы на юге Тувы. — КСИА АН СССР, М., 1968, вып. 114, с. 105-111; Тpифонов Ю.И. Работы на могильнике Аргалыкты. — В кн.: АО 1965 г. М., 1966. с. 25-26; Длужневская Г.В., Овчинникова Б.Б. Кочевое население Тувы в раннем средневековье. — В кн.: Новейшие исследования по археологии Тувы и этногенезу тувинцев. Кызыл, 1980, с. 77, 83-85.

[23] Городища эти были впервые открыты и исследованы С.И. Вайнштейном. См.: Вайнштейн С.И. Некоторые итоги работ археологической экспедиции Тувинского НИИЯЛИ в 1956-1957 гг. — УЗ ТНИИЯЛИ, Кызыл, 1958, вып. VI, с. 228, табл. II. Затем исследования здесь проводились Саяно-Тувинской археологической экспедицией АН СССР. См: Мандельштам А.М. 1 ) Исследования могильника Аймырлыг и городища Бажын-Алаак. — В кн.: Археологические открытия 1968 г. М.. 1969, с. 190-191; 2) Раскопки на могильнике Аймырлыг и городище Бажын-Алаак. — В кн.: Археологические огкрытия 1969 г. М., 1970, с. 184; Щетенко А.Я. 1) Работы Первого отряда Саяно-Тувинской экспедиции. — В кн.: АО 1975 г. М., 1976, с. 289-290; 2) Работы I отряда Саяно-Тувинской экспедиции. — В кн.: АО 1976 г. М., 1977. с. 256-257; Щетенко А.Я., Миняев С.С. Работы I отряда Саяно-Тувинской экспедиции. — В кн.: АО 1978 г. М., 1979, с. 284-288.

[24] Тpифонов Ю.И. Работы на могильнике Аргалыкты, с. 25, рис. на с. 26.

[25] Apтамонов М.И. Сокровища саков: (Амударьинский клад, алтайские курганы, минусинские бронзы, сибирское золото). М., 1973, с. 6.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

наверх

 

главная страница / библиотека / обновления библиотеки