[ каталог выставки ]
Иран в Эрмитаже. Формирование коллекций.
Каталог выставки в Государственном Эрмитаже.
СПб, 24 июня – 22 августа 2004 г.
// СПб: «Славия». 2004. 256 с. ISBN 5-9501-0041-7
Раздел 1. Древний Иран.
К истории изучения иранских древностей в России. ^
А.Б. Никитин
Предки современных иранцев, называвшие себя арьями, появились на территории Ирана во второй половине II тысячелетия до н.э. Приход их был связан, вероятно, с теми же миграционными процессами, которые привели в Европу предков нынешних европейцев, говоривших на романских, германских и славянских языках. Примерно в это же время произошло вторжение индо-европейских (арийских) племён, родственных иранцам, на полуостров Индостан. Само название страны — Иран (Ayran) — происходит от самоназвания заселивших его пришельцев — arya. Разрозненные сведения об иранских племенах содержатся в клинописных аккадских документах, главным образом в ассирийских хрониках. Ассирийцы в начале I тысячелетия до н.э. предпринимали завоевательные походы на территорию Западного Ирана. Некоторые иранские племена им удалось подчинить и сделать своими данниками. В западных районах Ирана найдены стелы нескольких ассирийских царей с текстами, повествующими об их завоевательных походах и карательных экспедициях против непокорных правителей Мидии.
Поселившиеся на территории Ирана арийские племена вошли в соприкосновение с несколькими древнейшими цивилизациями, прежде всего с цивилизацией Междуречья. На юге Ирана с IV тысячелетия до н.э. существовало ещё одно древнее государство — Элам. О происхождении и этнической принадлежности эламитов до сих пор ведутся споры. Не исключено, что они приходились дальними родственниками современному населению Южной Индии, говорящему на языках дравидской группы. Элам оказал большое влияние на культуру иранских народов. Эламская клинопись употреблялась в качестве официального письма в иранской империи Ахеменидов до V-IV вв. до н.э.
Соседство с древними культурами Переднего Востока и политическое давление со стороны Ассирии ускорили процесс консолидации иранских племён. Первым самостоятельным иранским государством стала Мидия, объединившая в VIII в. до н.э. народы Западного Ирана. В союзе с Вавилонией и пришедшими с севера скифами Мидия смогла сокрушить Ассирийскую империю. Падение Ниневии, столицы Ассирии, много веков угнетавшей соседние народы, было столь значительным событием, что получило отражение в Библии. Цари Мидии проводили экспансионистскую политику. Их влияние распространялось на Южный Иран, Северную Месопотамию, Закавказье и восточную часть Малой Азии. Мидия стала предшественницей будущей великой иранской империи, объединившей все страны Древнего Востока. О культуре Мидии известно пока не много. Несомненно только, что это было вполне цивилизованное по тем временам государство, способное заимствовать и использовать все достижения древневосточной цивилизации.
В середине VI в. до н.э. в Иране произошёл политический переворот, в результате которого к власти пришла династия Ахеменидов, до этого правившая в области Аншан на юге Ирана. Персидский царь Кир, захвативший мидийский престол, очевидно, приходился родственником (согласно легенде, внуком) последнему мидийскому царю Астиагу, поэтому его приход к власти не был воспринят мидийцами как чужеземное завоевание. Персы и мидийцы с этих пор стали единым народом,
(10/11)
и в созданной Киром многонациональной империи они занимали главенствующее место. В течение нескольких десятилетий Кир присоединил к своему государству огромные территории, в том числе Малую Азию, Месопотамию, Восточное Средиземноморье, Бактрию и часть Средней Азии. При его ближайших преемниках были завоёваны Египет, Северная Индия и многие острова Средиземного моря. Успехи экспансионистской политики Ахеменидов объясняются, вероятно, не только превосходством их военной организации. В покорённых странах персы всегда стремились заручиться поддержкой какой-то части местной знати; проводившаяся ими внутренняя политика была в целом разумной и гуманной, они допускали свободу вероисповедания, старались не разрушать исторически сложившиеся местные структуры а, наоборот, стремились их использовать. В отдельных областях допускалось местное самоуправление. Для многих народов правление Ахеменидов было несомненным благом: в качестве наиболее яркого примера можно привести освобождение Киром евреев из вавилонского плена. Им разрешено было вернуться домой в Иудею (при Ахеменидах она получила статус автономной теократической республики) и восстановить Иерусалимский храм. Благодаря Киру, таким образом, наша цивилизация получила Библию, которая, в противном случае, просто никогда не была бы написана.
Имея в своём распоряжении практически неограниченные ресурсы, Ахемениды могли строить дороги и каналы, возводить великолепные дворцы и храмы, украшая их скульптурой и барельефами. Учётные документы (клинописные таблички) из Персеполя и Суз свидетельствуют о том, что к этим работам привлекались мастера разных национальностей, в том числе египтяне и малоазийские греки. Монументальная архитектура и искусство ахеменидской эпохи служили вполне определённым целям: прославлению династии и утверждению нового миропорядка. Не случайно в рельефах персепольского дворца несколько раз повторяется сцена единоборства царственного героя с тремя различными чудовищами: грифоном, рогатым львом и быком. Эти существа некогда были символами вавилонской монархии. Их поражение от руки иранского героя означало ниспровержение старого миропорядка и утверждение нового. Тем же пропагандистским целям служили и рельефы с бесконечными рядами царских телохранителей и с приносящими дары данниками — представителями разных народов, подвластных Ахеменидам.
Судить о неофициальном искусстве ахеменидского Ирана мы можем, в основном, по некоторым дошедшим до нас изделиям торевтики, украшениям и парадному оружию. Очевидно, что в Иране уже тогда производили великолепные ковры и ткани, но они не сохранились. Почти ничего не осталось и от живописи, некогда украшавшей иранские дворцы.
Что представляла собой религия ахеменидского Ирана, и была ли тогда в Иране официальная религия — вопросы, относящиеся к числу спорных. Ахемениды считали своим покровителем Ахурамазду, верховное божество иранского пантеона. Признавалось при этом существование других божеств, таких как Митра и Анахита. Не исключено, что определённая часть иранского жречества уже тогда придерживалась монотеистической концепции и считала Ахурамазду единственным божеством и творцом всего сущего, следуя учению великого иранского пророка Заратуштры. Заратуштра (Зороастр) жил, вероятно, в IX-VIII вв. до н.э., хотя некоторые исследователи относят время его жизни к более раннему периоду. Примечательно, что в дошедших до нас ахеменидских текстах имя Заратуштры не упоминается. Не сохранилось среди них также каких-либо отрывков или цитат из Авесты, священной книги иранцев. Некоторые сведения о религии ахеменидского Ирана сообщает Геродот. Его восхищало то, что персы не связывали почитание божества с поклонением его изображению, что, по его мнению, выгодно отличало их религию от примитивных верований эллинов, поклонявшихся изваяниям богов. Религиозные и философские идеи иранских народов несомненно оказали большое влияние на развитие греческой философской мысли. Не случайно родиной наиболее прогрессивных философских школ стали острова Ионии и Малая Азия, входившие в состав Иранского государства.
Ослабевшее ко второй половине IV в. до н.э. от внутренних раздоров государство Ахеменидов было завоёвано Александром Македонским. Александр с уважением относился к персам и к их культурным достижениям. Будучи идеалистом, он попытался искусственным путём создать новую господствующую нацию, поощряя браки между персами и греко-македонянами. При македонском дворе был введён персидский церемониал, в завоёванной Александром империи в целом сохранялась ахеменид-
(11/12)
ская система управления, знатные персы занимали высокие государственные посты, в отдельных областях у власти оставались местные династии.
Империя Александра Македонского почти мгновенно распалась после его смерти в 323 г. до н.э. Иран вошёл в состав государства Селевкидов, потомков одного из полководцев Александра. Преемники Александра отказались от его политики слияния народов. При Селевкидах к управлению допускались только греко-македоняне, образовавшие замкнутую военную касту, и небольшая прослойка местной эллинизированной знати. Опорой власти Селевкидов стали населённые в основном греко-македонянами города, организованные по полисной системе. Покорность местного населения обеспечивалась за счёт военного превосходства эллинистических армий. Такая политика мало способствовала культурной интеграции, а население Ирана продолжало воспринимать Селевкидов как чужеземных завоевателей. В Южном Иране, в Парсе — на родине Ахеменидов, — власть селевкидских правителей была чисто номинальной. Фактически здесь с начала III в. до н.э. правила местная жреческая династия, претендовавшая на родство с Ахеменидами. Контроль над Северным Ираном Селевкиды потеряли к середине III в. до н.э. Здесь, на территории нынешнего Южного Туркменистана, к власти пришла иранская династия, основанная Аршаком, вождём племени парнов (парфян). Парфянские Аршакиды постепенно стали присоединять к своим владениям исконные иранские земли, отвоёвывая их у Селевкидов и создавая новую иранскую империю. К 136 г. до н.э. ими была завоёвана Месопотамия. На востоке их владения простирались до Индии.
Аршакиды придерживались весьма либеральной внутренней политики. Они не вмешивались в местное самоуправление, оставляли у власти местные династии и отличались большой веротерпимостью. В населённых греками иранских и месопотамских городах сохранялась полисная система. Парфянская знать быстро усвоила греческую культуру. Знание греческого языка и литературы стало для неё нормой. Греческий, арамейский и парфянский стали при Аршакидах равноправными государственными языками, условия для культурной интеграции были самыми благоприятными. Это отразилось и на парфянском искусстве, где часто использовались эллинистические сюжеты и образы, и даже на употреблявшейся в повседневном быту посуде, где стали преобладать традиционные эллинистические формы. Культурная интеграция оказала влияние и на религиозную жизнь — в это время появлялись изображения синкретических греко-иранских богов, таких как Геракл-Веретрагна и Гелиос-Митра — Сасаниды.
В середине I в. до н.э. парфянское государство столкнулось на западе с новым противником — Римом. Началось длившееся более двух веков противостояние двух империй — Рима и Парфии. Следует отметить, что в конфликтах между этими государствами парфяне очень редко выступали в качестве агрессоров. Инициаторами войн чаще всего оказывались римские полководцы и императоры, пытавшиеся решить внутренние проблемы за счёт «небольшой победоносной войны». Некоторые из этих кампаний, такие как поход Красса в 53 г. до н.э., закончились для римлян полным поражением, другие можно назвать вполне удачными. Император Траян вышел к побережью Персидского залива. Септимий Север одержал несколько побед над парфянами. Но хотя римляне не могли в полной мере воспользоваться плодами своих побед и удержать завоёванные территории, их вторжения нанесли серьёзный урон престижу династии Аршакидов, которая уже четыре столетия занимала иранский престол. Это привело к усилению сепаратистских тенденций и к развалу парфянского государства. На смену Аршакидам пришла новая династия, снова объединившая Иран и превратившая его в централизованное государство — Сасаниды.
В XVIII в. в России мало кто интересовался историей и культурой древнего Ирана. Представления о древнем Иране ограничивались теми сведениями, которые содержались в трудах античных авторов (Геродота, Ксенофонта). Произведения иранского искусства (блюда, ювелирные изделия), найденные на территории Прикамья, Сибири и Северного Причерноморья, поступали с начала XVIII в. в императорские и частные коллекции, однако систематическое изучение их началось только во второй половине XIX в. В царствование Екатерины II восточные языки преподавались только в практических школах с целью подготовки переводчиков, никакой специальной востоковедческой литературы практически не существовало. Преподавание восточных языков, в том числе и персидского, в университетах началось только в XIX в. (согласно первому университетскому уставу 1804 г.
(12/13)
Поединок царственного героя с чудовищем.
Рисунок из альбома Р. Кер-Портера.
(Открыть в новом окне)
в числе кафедр историко-филологического факультета должна была быть и кафедра восточных языков). Центром университетского преподавания востоковедения сделался во время попечительства М.Н. Мусина-Пушкина (1826-1845) Казанский университет. В это же время в русской периодической печати появляются первые научные работы, посвящённые описанию иранских древностей. Одной из первых была заметка Ф. Аделунга о кушанских золотых монетах с изображениями иранских (зороастрийских) божеств.
В 1817-1820 гг. по инициативе президента академии художеств А.Н. Оленина была предпринята поездка в Персию британского (валлийского) художника Р. Кер-Портера, подробно описавшего руины городов Закавказья и Северо-Западной Персии. Экспедиция Кер-Портера спонсировалась русским правительством. Кер-Портер сделал очень точные зарисовки рельефов Персеполя, ахеменидских и сасанидских наскальных рельефов Южного Ирана и некоторых памятников древнего Элама. Один из альбомов с его рисунками хранится в Эрмитаже. Описание своего путешествия Кер-Портер опубликовал в Англии на английском языке.
В 1840-1841 гг. некоторые районы Ирана посетил секретарь русской миссии барон К.А. Боде. Описание его путешествия в Луристан и Аравию было издано в двух томах на английском языке, появилось также несколько его статей в «Записках русского географического общества» и в журнале «Библиотека для чтения». Барон Боде интересовался преимущественно памятниками ахеменидского периода. Им была собрана небольшая археологическая коллекция.
Академик Б. Дорн в своих многочисленных трудах касался отдельных вопросов сасанидской и парфянской нумизматики и эпиграфики. В 1860-1861 гг. Дорн, вместе с доцентом А.П. Мельгуновым, совершил путешествие в прикаспийские области Персии. Им был также подготовлен к печати большой альбом с гравированными изображениями сасанидских монет из коллекции генерала Ж. де Бартоломеи (1872 г.).
Сасанидские монеты привлекали внимание русских исследователей в первую очередь потому, что значительное число их присутствовало в кладах арабских дирхемов VII-X вв., найденных на территории России, на легендарном пути «из варяг в греки». Сасанидские монеты в древности обращались также на территории присоединённого к Российской империи Закавказья. Ж. де Бартоломеи стал одним из первых в России коллекционеров, специально собиравших сасанидские монеты. Ещё будучи молодым офицером, он самостоятельно изучил среднеперсидский алфавит; как рассказывали современники, он не расставался с таблицей этого алфавита даже стоя в карауле. Коллекция Бартоломеи (несколько сотен монет), как и многие другие известные коллекции, в настоящее время хранится в Эрмитаже. Парфянские и сасанидские монеты собирал А.К. Марков, написавший один из первых очерков по парфянской нумизматике (1877 г., на французском языке). Примечательна нумизматическая коллекция генерала А.В. Комарова, участника кампаний в Южном Туркменистане. Многие монеты его коллекции являются хорошо документированным подъёмным материалом, собранным им на городищах Старого Мерва, в прошлом столицы Северного Хорасана. Генерал Комаров использовал для сбора археологического и нумизматического материала солдат. Сто лет спустя его находки позволили определить принадлежность целой группы сасанидских монет к монетному двору Мерва. А.В. Комаровым были заложены первые разведочные шурфы на Эрк-кале — древней цитадели Мерва. Ещё одним известным собирателем сасанидских монет был российский фабрикант П.В. Зубов. В 1894 г. у наследников датского коллекционера А. Мордтманна, одного из пионеров сасанидской нумизматики, Зубовым была приобретена коллекция последнего, около трёх тысяч монет. Коллекция самого Зубова к концу его жизни (1922 г.) насчитывала более шести тысяч сасанидских монет. В настоящее время они хранятся в Государственном Историческом музее в Москве.
(13/14)
В конце XIX в. интерес к истории Сасанидского Ирана вырос благодаря переводам на русский язык целого ряда византийских и армянских источников (Моисей Хоренский, Егише, Агафангел), содержащих сведения по истории Ирана. Несколько статей по истории и культуре Сасанидского Ирана были написаны на основании этих источников К.А. Иностранцевым. Определённое влияние на рост интереса к иранским древностям имел и тот факт, что принадлежащее России Закавказье в прошлом около полутора тысяч лет входило в состав иранских империй (при Ахеменидах, Аршакидах и Сасанидах). Ирану принадлежали в древности также южные области Средней Азии, присоединённой между 1860 и 1880 гг. к России.
Интерес к изучению древних иранских языков в России был связан, прежде всего, с развитием сравнительного языкознания. Российские учёные отчасти следовали примеру своих германских коллег, сравнивая язык Авесты с санскритом и славянскими языками и пытаясь на этом основании реконструировать «арийский праязык» (Овсяников-Куликовский). В учебных целях в конце XIX в. в России были изданы отдельные главы Авесты. Значительным достижением в области иранского языкознания было создание К.Г. Залеманом первой грамматики среднеперсидского языка.
В 1904 г. в Южной Туркмении работала американская экспедиция под руководством Р. Пампелли. Пампелли стал известен, в основном, благодаря открытой им древнеземледельческой культуре Анау. Однако его экспедиция занималась также картографированием древних городищ Мерва, где было заложено несколько больших шурфов. В одном из них были сделаны находки двух первых остраков с курсивными среднеперсидскими текстами, которые в настоящее время хранятся в Эрмитаже.
В 1909 г. Я.И. Смирновым был издан атлас «Восточное серебро», включающий практически все известные к тому времени предметы древней и раннесредневековой иранской торевтики. Им же был подготовлен текст с описанием и анализом воспроизведённых в альбоме вещей, к сожалению, до сих пор не опубликованный.
Иранские геммы. ^
О.Я. Неверов.
Первые персидские геммы появились в эрмитажном собрании в период правления Екатерины II. Это были так называемые «греко-персидские» скарабеоиды. В первой половине XIX в. они уже были опубликованы в работе F. Layard, Introduction a Vitude du culte de Mithra, Paris, 1847 (табл. 43, 21; 44, 9). Сасанидская портретная гемма с изображением мага Хосрова появилась в коллекции Екатерины II вместе с собранием герцога Орлеанского, купленным в 1787 г. (Судьба одной коллекции. 500 резных камней из кабинета герцога Орлеанского. СПб., 2001, №453). Вторая подобная гемма из той же коллекции — резной камень с портретом сатрапа Папака (Борисов, Луконин, 1963, №6). Третья, с портретом вельможи Махана (VI в.) поступила в музей в 1804 г. как дар царю Александру I от генерала Н.Ф. Хитрово (Борисов, Луконин, №46). С 1830-х гг. в Эрмитаж начинают поступать персидские (ахеменидские) и «греко-персидские» геммы из могильников Северного Причерноморья, Крыма, Кубани, Северного Кавказа. Тогда же в этом районе начали скупаться иранские геммы частными лицами. В Эрмитаж поступили коллекции Ж. Лемме, А. Звенигородского, Л.А. Перовского, Т.В. Кибальчича, отдельные вещи из собраний гр. Строгановых, гр. Шуваловых, А.А. Половцова. Самые поздние поступления — коллекция московского минеролога Г.Г. Леммлейна (1964) и ахеменидская гемма, служившая печатью заведующего Отделом Античного мира А.А. Передольской (1985).
(14/15)
Ворсовый ковёр из Пятого Пазырыкского кургана.
V-IV в. до н.э.
(Открыть в новом окне)
Скифы и сарматы — северный форпост иранского мира. ^
Е.Ф. Королькова, А.Ю. Алексеев.
Скифы и сарматы — общее название многих близких по культуре, хозяйственному укладу, образу жизни, идеологическим представлениям и языку кочевых племён, обитавших в I тысячелетии до н.э. в степной, предгорной и горной зонах Евразии — от Северного Китая на востоке до Чёрного моря на западе.
Наибольшую известность как в древности, так и в наши дни приобрели европейские скифы, чья яркая культура существовала в Северном Причерноморье на протяжении почти тысячелетия — с VII до III в. до н.э. (в рамках истории так называемой Великой Скифии), и со II в. до н.э. до III в. (как небольшое Крымское скифское царство). Последний период хронологически совпадает уже с сарматской эпохой, когда преобладание скифов в степях Евразии сменилось доминированием различных сарматских племён, первые из которых (в источниках они, возможно, фигурируют как «сирматы») появились в междуречье Дона и Днепра ещё в IV в. до н.э.
Скифами называли воинственных кочевников греки, впервые столкнувшиеся с ними в VII в. до н.э. сначала в Малой Азии, а затем и в Северном Причерноморье, где самые ранние греческие поселения возникли также во второй половине VII в. до н.э. В 70-х гг. VII в. до н.э. скифы, вторгшиеся на территорию Передней Азии, под именем ašguzbia / iškuzškuz впервые упомянуты в запросе ассирийского царя Асархаддона оракулу бога Шамаша. Самоназвание какой-то части скифов, обитавших в Европе, было, видимо, «сколоты». Это этническое имя иногда рассматривают как разновидность термина «скифы». Персы, чаще соприкасавшиеся со среднеазиатскими номадами на своих северо-восточных границах, называли всех кочевников, как азиатских, так и европейских, «саками».
Что касается сарматов, то некоторые исследователи считают, что они под именем «сайрима» (страна и народ) упоминались уже в гатах «Ясны» Авесты. В античной письменной традиции этноним «сарматы» употребляется, видимо, с III в. до н.э. (не исключено, что первое упоминание сарматов зафиксировано в одном эпиграфическом документе греческого Херсонеса III в. до н.э., рассказывающем об освобождении херсонеситов из плена).
Долгие годы в специальной литературе обсуждался и вопрос о соотношении культуры племени савроматов (начало истории которых по легендарной версии Геродота положили браки скифов и амазонок) и сарматов. Савроматы впервые были упомянуты Геродотом в V в. до н.э. как племя, родственное скифам и населявшее территорию к востоку от Танаиса-Дона, но более поздними авторами помещались не только в контекст ранней военной истории кочевников, но и связывались происхождением с Передней Азией, в частности, с Мидией. Геродот сообщает следующее: «За рекою Танаисом — уже не скифские края, но первые земельные владения там принадлежат савроматам». Упомянутых Геродотом савроматов иногда рассматривают как непосредственных предшественников и предков сарматов, но если первое положение является исторически верным, то второе можно принять лишь с оговоркой: эти народы, являясь родственными в культурном отношении, непосредственно генетически связаны не были.
И скифы, и сарматы не были едиными народами и делились на многочисленные большие и маленькие племена. Так, для западной части скифского мира — территории от северного побережья Чёрного моря до Уральских гор — Геродот и другие древние авторы знали множество народов как близких между собой, так и не во всем похожих друг на друга. Здесь и скифы-кочевники и скифы-царские, скифы-пахари и скифы-земледельцы, невры, герры, гелоны, будины,
(15/16)
ализоны и другие. Об одних Геродот, например, писал следующее: «у невров нравы скифские», о других: «меланхлены […] образ жизни ведут скифский», о третьих: «андрофаги — кочевники, одеваются по-скифски, но язык имеют особенный» (Геродот, IV, 105-110). В центральной части Евразийской Скифии обитали аримаспы, исседоны, массагеты, саки. Последние также были неоднородны и делились на саков-хаумаварга, саков-тиграхауда и др. Горы Саяно-Алтая населяли кочевники, имевшие очень близкую к скифской материальную культуру, но их этническая принадлежность не может быть в настоящее время установлена совершенно точно, хотя версия о их принадлежности иранскому миру очень распространена. В свою очередь, из сарматских племён известны сираки, языги, роксоланы, аланы, аорсы и др.
Несмотря на относительное родство и близость культур, кочевые племена зачастую имели военные конфликты между собой и безжалостно истребляли не только осёдлое население, но и друг друга. Писатель I в. до н.э. Диодор Сицилийский, описывая вторжение в Северное Причерноморье новой волны номадов, которых он называет савроматами, пишет: «эти последние много лет спустя, сделавшись ещё сильнее, опустошили значительную часть Скифии и, поголовно истребив побеждённых, превратили большую часть страны в пустыню» (Диодор Сицилийский, Библиотека, II, 43, 7).
Происхождение скифов до сих пор во многом остаётся загадочным, несмотря на существование многочисленных легендарных и научных версий, первые из которых появились ещё в древности. Речь по большей части может идти лишь о признании факта азиатского происхождения наиболее ярких элементов скифской культуры, таких, как конская узда, вооружение (прежде всего стрелковое) и художественный, так называемый «скифский звериный стиль». Но независимо от того, какой именно регион Евразии следует считать прародиной скифов, два ярких фактора их истории установлены вполне надёжно: по своей антропологической принадлежности скифы (во всяком случае те, что обитали в Северном Причерноморье) были европеоидами, а по языковой — индоевропейцами (индоиранская ветвь), носителями одного из древнеиранских языков. Кочевое население скифской эпохи глубинных районов Евразии — Сибири, Алтая, Тувы — также в основном было европеоидным, хотя и у номадов Тувы, и у погребённых в «царских» курганах Алтая уже тогда была весьма заметна монголоидная примесь.
Сарматы, также как и скифы, пришли в европейские степи с востока и появились в Северном Причерноморье и на Северном Кавказе из-за Волги, однако точно определить и их прародину до сих пор не представляется возможным. По своим антропологическим характеристикам сарматы Восточной Европы принадлежали к европеоидному населению, однако сарматы более восточных областей (Поволжье, Приуралье и Казахстан), также как и их предшественники-скифы имели монголоидную примесь. При этом характерно, что некоторые кочевники-сарматы (возможно, аорсы) Приднестровья (Северо-Западное Причерноморье) имели почти полное краниологическое сходство с кочевым населением юга Таджикистана (Средняя Азия), что может свидетельствовать об их общем «протоевропейском» антропологическом типе.
Языки скифов, савроматов, саков и сарматов относят к так называемым «сакским» или «скифским» древнеиранским языкам (диалектам), нередко более узко применяя термин «скифский язык» к западноскифским (скифо-сарматским) племенам Северного Причерноморья и Северного Кавказа, а «сакский» — к древним кочевникам Восточного Туркестана. При этом подразумевается, что языки дробились на диалекты (о двух, например, скифском и сарматском можно говорить вполне уверенно), что было, кстати, замечено ещё в древности. Так, уже Геродот отметил, что язык савроматов тот же скифский, но с давних пор «испорченный (Геродот, IV, 117). Иногда диалектные различия могли быть, видимо, очень значительными. Не об этом ли свидетельствует рассказ Геродота о мидийских мальчиках, которых царь Киаксар отдал скифам, находившимся у него на службе, в обучение не только искусству стрельбы из лука, но и языку (Геродот, I, 73)? Последний факт представляется весьма показательным, так как установлено, что мидийцы, также как и скифы, были носителями одного из древнеиранских языков. К сожалению, связных текстов на скифо-сарматских наречиях до нас не дошло, и о них можно судить лишь по данным топонимии, названиям племён и личным именам, которые встречаются преимущественно в греко-римских исторических и литературных произведениях, а также в различных надписях из греческих городов Северного Причерноморья.
(16/17)
Золотая накладка на ножны меча со сценами сражения греков и персов (?).
Чертомлыкский курган. Приднепровье. Вторая половина IV в. до н.э. Дн 1863 1/447.
(Открыть в новом окне)
И скифы, и сарматы были частью обширного иранского мира, разнородного и многогранного, но населённого народами, изъяснявшимися на родственных языках и имеющими в культуре множество точек соприкосновения, что отразилось в близости мифологических систем и верований и взаимовлияниях в области художественного творчества. Скифо-сибирский звериный стиль насыщен зооморфными образами, имеющими самые непосредственные аналогии в иранском искусстве. Особенно заметны эти параллели в изображениях звериного стиля, начиная с эпохи Ахеменидов. Звериные образы в памятниках кочевников Алтая и Южной Сибири и европейских скифов с конца VI — IV вв. до н.э. демонстрируют поразительное сходство с памятниками ахеменидского искусства, включая образный строй, иконографические и стилистические особенности.
Уникальная эрмитажная коллекция художественных изделий алтайских кочевников скифского времени представлена материалами раскопок 1929-х, 1940-1959-х гг. Туектинский, Башадарский и Пазырыкский могильники (раскопки С.И. Руденко, М.П. Грязнова) открыли красочный и загадочный мир искусства евразийских кочевников. Сохранившиеся в условиях вечной мерзлоты предметы из органических материалов (войлок, ткань, мех, кожа, дерево) свидетельствуют как о чрезвычайно высоком уровне местного искусства, так и о контактах с сопредельными странами, в том числе Ахеменидским Ираном. На рубеже скифской и сарматской эпох вместе с миграционными процессами и активностью новых этнических групп появляются новации и в зверином стиле. Приёмы стилизации и декорировки художественных изделий — памятников Южной Сибири и Средней Азии IV-III вв. до н.э., — в том числе и полихромная отделка вставками и даже форма гнёзд, несомненно, свидетельствуют об иранском влиянии и формировании центров производства, объединяющих ювелирные изделия из Амударьинского клада и Сибирской коллекции Петра I. Эти центры связаны с иранской периферией и бактрийским регионом или примыкающими к нему территориями. В сарматскую эпоху полихромный стиль в искусстве евразийских номадов достигает своего расцвета; его распространение в памятниках в степях Нижнего Поволжья, Нижнего Дона, Кубани и Приднепровья свидетельствует о продвижении сарматских племен (возможно, аланов) на запад.
Собственно этническая, политическая и военная история скифо-сарматской эпохи изучена явно недостаточно. Фрагментарность имеющихся в нашем распоряжении письменных источников
(17/18)
позволяет лишь в общих чертах представить картину размещения, миграций и контактов различных групп кочевников на протяжении многих столетий.
В 670-х гг. до н.э. появление скифов на северных границах с Ассирией было впервые отражено в письменных документах. Благодаря своей военной силе, необычной тактике и возможности стремительных передвижений, кочевники сразу же заняли одно из ведущих мест в военно-политической иерархии Передней Азии. Они вступали в военные союзы, сражались против или на стороне самых мощных держав того времени — Ассирии, Мидии, Лидии, — заключали династические браки, совершали грандиозные рейды, оставив по себе память в ассирийских клинописных документах, в Библии и в речах иудейских пророков.
После великих переднеазиатских походов и возвращения скифов в Северное Причерноморье история Скифии многие десятилетия протекала, как кажется, вполне мирно. Уже с конца VII в. до н.э. у скифов стали складываться вполне добрососедские отношения с греческими колонистами, активно заселявшими северный берег Чёрного моря. Несмотря на свой консерватизм и приверженность традициям, скифы не изолировались от греческой культуры, поскольку связи между греками и скифами носили, несомненно, и взаимовыгодный характер.
Самое знаменитое событие, вновь вовлёкшее Скифию в сферу мировой политики, произошло в конце VI в. до н.э. Между 515 и 512 гг. до н.э. царь великой Персидской империи Дарий I перевёл на левый, скифский, берег Дуная огромную армию. Царь опирался и на флот некоторых подвластных ему греческих городов. До этого знаменитого похода персы уже пытались покорить отдельные племена саков, хотя к значительному успеху это и не привело. В 530 г. до н.э. царь Кир II попытался завоевать племя массагетов, во главе которых стояла царица Томирис. Войско персов было разгромлено, сам Кир убит, а его отрубленную голову Томирис бросила в мешок с кровью, исполнив тем самым своё обещание отомстить за гибель сына и напоить Кира кровью. Позднее, в 519 г. до н.э., Дарий I совершил более удачный поход на саков, захватив их вождя Скунху, но покорить всех кочевников не удалось и ему. Европейская кампания также сложилась для Дария неудачно. Персы так ни разу и не вступили в открытое сражение. Однажды ночью, бросив раненых и свой лагерь, они бежали из Скифии, лишь чудом избежав полного разгрома и гибели.
Победа над персами стала переломным событием скифской истории. В течение V в. до н.э. скифы укрепили своё положение, установили тесные отношения с различными греческими городами, некоторые из которых — Ольвия, Нимфей — попали, возможно, даже под «протекторат» скифских царей. В течение первой половины IV в. до н.э. скифское государство упрочило свои политические и экономические позиции, что в конечном итоге привело к столкновению с мощнейшей державой того времени — Македонией царя Филиппа II, отца Александра Великого. В 339 г. до н.э., в сражении между скифами и македонянами, последние одержали победу, при этом скифский царь Атей погиб в бою. Правда, это поражение не подорвало в глазах греков репутацию скифов как непобедимых воинов. Вторая половина IV в. до н.э. — время наивысшего расцвета Скифии. Именно тогда возводились колоссальные курганные гробницы для умерших скифских владык (Чертомлыкский, Александропольский курганы), содержащие богатейшие погребальные дары и свидетельствующие о накопленных к тому времени в степях богатствах. Но поступательное развитие Скифии внезапно оборвалось. Культура Великой Скифии неожиданно исчезла без видимых внешних или внутренних причин около 300 г. до н.э. До сих пор её финал является такой же загадкой, как и начало, породив немало учёных гипотез. Обычно принимается во внимание или внешняя агрессия (новый натиск кочевников, на этот раз — сарматов, с востока), или неблагоприятное изменение климата и экологической обстановки, или подрыв экономики, или одновременное неблагоприятное стечение всех этих деструктивных факторов.
Даже если Великая Скифия и прекратила своё существование, это не означало, что оборвалась история самих скифов. Во II в. до н.э. в Крыму возникло новое миниатюрное государство — Крымская Скифия — с новыми границами и политическими приоритетами, а, возможно, и с новым этническим содержанием, вобравшим в себя разные варварские и полуварварские народы. Вполне вероятно, что собственно скифы уже не представляли собой основной этнос, передав новым варварам лишь своё имя. На протяжении нескольких столетий скифы вели войны с греческими государствами, неко-
(18/19)
торыми племенами сарматов (полностью освоившими ко II в. до н.э. бывшую скифскую территорию). Лишь в середине III в., как считается, скифы подверглись сокрушительному разгрому готами, пришедшими в Северное Причерноморье с северо-запада.
В III в. до н.э. в степях Евразии на смену скифской пришла сарматская эпоха. Уже в IV в. до н.э. новые волны ираноязычных кочевников из Центральной Азии захлестнули волго-донские степи, очевидно, поглотив савроматов. Археологические исследования позволяют зафиксировать в это время изменения в культуре кочевников на территории между Волгой и Доном, свидетельствующие об этнических изменениях и проникновении на эту территорию с востока нового культурного импульса, вероятно, связанного с наступлением новой волны номадов.
В степях Поволжья и Приуралья сформировались объединения кочевников, ставшие ведущей силой в евразийской степной зоне и особенно в Северном Причерноморье. Появление нового этнонима и этноса сопровождалось новыми признаками в материальных памятниках кочевников Евразии, свидетельствующими о рождении новой культуры, постепенно сменившей и вытеснившей скифскую. Не исключено, что первой областью, которую захватили сарматы, был Северный Кавказ. Именно здесь в самом конце IV в. до н.э. появилось племя сираков, которое было привлечено даже к участию в гражданской войне в Боспорском царстве, причём, сираки оказались противниками скифов. Через некоторое время скифы были полностью вытеснены на Крымский полуостров и оказались фактически заперты там. Сарматы же стали полновластными хозяевами южнорусских степей, вначале совершая туда лишь набеги, но позднее вполне освоив их и в хозяйственном отношении.
В I в. в предгорные степи Северного Кавказа пришла ещё одна группа ираноязычных кочевников — аланы, чьё пребывание было зафиксировано также к северу от Истра (Дуная). Экспансия аланов активизировалась в различных направлениях, они совершали набеги даже на Переднюю Азию, проникнув во II в. в Мидию, Армению и Каппадокию. Во второй половине этого столетия аланы приняли участие в Маркоманских войнах на среднем Дунае. К этому времени в Северном Причерноморье они заняли доминирующее положение. Господству аланов на этой территории был нанесен удар вторжением готов. Окончательно его сокрушили гунны в 375 г., истребив значительную часть сарматского населения. Уцелевшие сарматы, в том числе и аланы, вместе с гуннами и готами двинулись в Европу, дойдя до Испании. Ушедшие на запад аланы в Европе участвовали в бурных событиях раннего средневековья, оставив свой след на территории Франции, Италии и Испании. С аланами связано происхождение многих топонимов во Франции и в других странах, что подтверждает исторический факт их проникновения в Западную Европу. Принято считать, что аланы со свойственными номадам военной организацией, культом вождя и воинской доблести стоят у истоков зарождения европейского рыцарства. В первую очередь влияние аланской культуры прослеживается в средневековье в северной Франции. По образному выражению итальянского историка Ф. Кардини, «ветер степей шумит в ветвях древа средневекового рыцарства». В течение всей эпохи средневековья аланы оставались заметным явлением в военно-политической истории. Часть аланского населения осела в горных районах Северного Кавказа, приняв участие в процессе формирования некоторых современных кавказских народов, прежде всего, — ираноязычных осетин.
Сибирская коллекция Петра I. ^
Е.Ф. Королькова.
Территория Сибири в I тысячелетии до н.э. и в первой половине I тысячелетия н.э. была местом обитания и кочевания номадов, которые хоронили умерших соплеменников на родовых кладбищах. Некоторые из этих народов, вероятно, были ираноязычными.
Сибирская коллекция Петра I — фактически, самое раннее археологическое собрание в России. Она содержит около двухсот сорока предметов, представленных изделиями из золота, относящимися к культуре древних кочевников Евразии. Часть из этих вещей, несомненно, иранского происхож-
(19/20)
Таблица рисунков сибирских вещей
из книги Н.-К. Витсена «Северная и Восточная Тартария».
Амстердам, 1785.
(Открыть в новом окне)
дения и связана с Древним Ираном эпохи Ахеменидов. Таким образом, Сибирская коллекция Петра I знаменует начало музейного собрания иранских древностей в России.
История формирования этой знаменитой коллекции примечательна: она явилась отражением духа той эпохи, когда Россия, по образному выражению А.С. Пушкина, «мужала гением Петра». В первой четверти XVIII в. Россия превратилась в империю, значительно расширив свою территорию. Петровская эпоха стала временем коренных преобразований и реформ в России, затронувших все стороны жизни от государственного устройства до быта. Она вызвала изменения не только в экономическом укладе и образе жизни, но и в умах людей, раздвинув горизонты познания и возбудив исследовательский интерес к окружающему миру. Это заставило обратиться к изучению географии и истории народов, населявших различные регионы российского государства, в том числе Сибири и Центральной Азии. Страсть к познанию способствовала расширению научного кругозора Петра I и его увлечению коллекционированием. Петровские коллекции стали основой первого российского музея, созданного по инициативе государя в 1718 г. и получившего название Кунсткамеры. Учреждением Кунсткамеры было положено начало музейного дела в России. Великий государственный деятель и преобразователь был не просто любознательным собирателем — он заложил фундамент научного музейного коллекционирования. Об особом отношении Петра I к археологической коллекции древнего золота свидетельствует то, что она до конца его жизни оставалась во дворце и была передана в Кунсткамеру лишь в 1727 г. после кончины Екатерины I.
Случайные находки золотых вещей из древних могил в период освоения русскими Сибири в XVII-XVIII вв. породили множество слухов о несметных сокровищах этого края и привлекли раскопщиков-кладоискателей, так называемых «бугровщиков». Буграми или «татарскими могилами» в то время называли курганы древних кочевников. Оставленные ими могильники племенной знати, погребения которой содержали дорогие золотые изделия, стали источником весьма прибыльного промысла. Воеводы Томска и Красноярска снаряжали целые отряды «бугровщиков», добыча которых бывала подчас очень богатой. Эти экспедиции носили двойственный характер: с одной стороны перед ними ставилась государственная задача географического освоения Сибири, составления карт и поисков месторождений золота, в числе которых рассматривались и древние курганы; с другой стороны, участники подобных далеко не безопасных рейдов получали возможность непосредственной наживы за счёт варварских раскопок богатых захоронений. Артели «бугровщиков», включавшие иногда по двести — триста человек, вели сезонный промысел, раскапывая могилы с весны до осени. Извлечённые вещи имели широкий сбыт и продавались на рынках крупных сибирских городов. Масштабы разграбления сибирских курганов, очевидно, были столь велики, что о могильных находках стало известно в Москве ещё в XVII в. Одно из самых ранних документальных свидетельств о находках в Сибири «могильного» золота — обнаруженная в 1708 г. в сибирской губернской канцелярии копия датированного 1670 г. донесения царю Алексею Михайловичу (1629-1676) о том, что в 1669 г. в Тобольском уезде около реки Исети «русские люди в татарских могилах или кладбищах выкапывают золотые и серебряные всякие вещи и посуду». Эта информация возбуждала государственную заинтересованность в определении источника драгоценных металлов у древнего населения Сибири. Уже из ранних документов, в которых упоминались ценные находки, ясно, что речь идет о весьма обширной территории, включающей Сибирь, Урал и частично Среднюю Азию.
(20/21)
Первым, кто проявил к сибирским древностям научный интерес и, оценив их художественную и историческую ценность, сделал объектом коллекционирования, был голландский учёный Николаас Корнелизсоон [Корнелиcзоон] Витсен (1641-1717). В течение двадцати восьми лет учёный собирал материал для фундаментального труда — книги «Северная и Восточная Тартария». С помощью своих агентов Витсен скупал добытые в Сибири «бугровщиками» древности и таким образом собрал ценнейшую коллекцию. Петр I был знаком с Витсеном, который пользовался большим уважением русского государя. После смерти учёного Петр I сделал попытку приобрести его коллекцию у вдовы, но она не увенчалась успехом: вещи были проданы на аукционе в Амстердаме, и их дальнейшая судьба неизвестна.
Петр I издал ряд указов, направленных на регламентацию добычи археологических ценностей. Во исполнение его распоряжений, сибирский губернатор М.П. Гагарин, который и был для царя основным поставщиком древнего золота, раскопанного в сибирских курганах, посылал людей «для прииску при вспоможении бобылей монастырских золота, серебра, меди и иных вещей в недрах насыпей для казны государевой…» Указ от 13 февраля 1718 г. повелевал собирать всё, «что зело старо и необыкновенно». Архивы не сохранили самих петровских указов, касающихся добычи могильных древностей, но об их существовании уже в 1717-1718 гг. свидетельствуют другие источники: ссылки на эти документы имеются в письмах должностных лиц.
Большая часть предметов, добытых варварскими раскопками древних могил и впоследствии оказавшихся в составе петровской колекции [коллекции], сосредоточивалась в тогдашней столице Сибири г. Тобольске и, в соответствии с распоряжением государя, была прислана в Петербург М.П. Гагариным тремя партиями. Часть предметов собрания отождествляется с описями присланных губернатором находок. Вторая посылка Гагарина с сопроводительным письмом, ставшая самым значительным поступлением в петровскую коллекцию, включала сто двадцать два предмета, переданных на хранение гоф-интенданту П.И. Мошкову. К письму была приложена опись с указанием веса вещей, позволившая отождествить присланные предметы с хранящимися в эрмитажной коллекции.
Шапур II борется со львами.
Блюдо серебряное с позолотой. IV в.
(Открыть в новом окне)
Сасанидский Иран. ^
А.Б. Никитин.
В первой четверти III в. к власти в Иране пришла династия Сасанидов, выходцев из Парса, которые считали себя прямыми наследниками древней династии Ахеменидов. Сасаниды вновь объединили Иран; число самостоятельных правителей, носивших царский титул (в конце парфянской эпохи их было около трёхсот), при них значительно сократилось. Первые сасанидские цари, Ардашир I и Шапур I, нанесли поражение римлянам и присоединили к Ирану значительные территории на востоке (в том числе и современный Афганистан).
Сасаниды отказались от прежней политики веротерпимости. Официальной религией Ирана при них стал зороастризм. Представители других религий периодически подвергались гонениям, особенно в первые два столетия правления Сасанидов. Зороастрийское жречество стало частью бюрократического аппарата. Жрецы (маги) исполняли судебные функции и выступали в качестве нотариусов.
Новой идеологии было подчинено и сасанидское искусство, призванное прославлять царскую власть. Излюблен-
(21/22)
ным сюжетом была царская охота. До нас дошли многочисленные серебряные блюда с изображениями охотящихся царей. Сасанидские скальные рельефы представляли сцены инвеституры (вручение божеством знаков царского достоинства), сцены триумфа над врагами Ирана, поединки всадников. Сасанидское прикладное искусство оказало большое влияние на искусство соседних стран. Сасанидская торевтика, оружие и ткани высоко ценились в Византии, Индии, Китае и Средней Азии, они служили образцом для местных мастеров.
Распространению культурного влияния Ирана в сасанидский период, а также его дипломатическим и военным успехам способствовала относительно стабильная экономика. Находясь на пересечении торговых путей, соединявших Китай, Индию и Европу, Иран извлекал большую прибыль из международной торговли. Сасанидские серебряные монеты имели хождение не только в Иране, но и в соседних станах. Основной денежной единицей Ирана была серебряная драхма весом около 4 г. На лицевой стороне сасанидских монет всегда помещался портрет царя в его индивидуальной короне, по краю шла легенда на среднеперсидском языке, содержащая его имя и титулы. На оборотной стороне помещалось изображение алтаря с горящим на нём пламенем — символ зороастризма. С IV в. на оборотной стороне сасанидских монет стали помещать монограммы из двух-трёх знаков, сокращённые названия монетных дворов. Всего в Иране в разное время действовало, судя по этим обозначениям, от тридцати до пятидесяти монетных дворов одновременно. С V в. появляются даты — по годам правления царей. Сасанидские монеты отличались высоким качеством серебра и не содержали примесей неблагородных металлов.
Иран и Северный Кавказ в раннем средневековье. ^
А.А. Иерусалимская.
Естественная преграда — Кавказские горы — несомненно оказывала существенное влияние на судьбы народов, обитавших по обе стороны, в значительной степени отсекая северокавказские племена от бурных военных событий и политических процессов, которые происходили в Закавказье на протяжении I тысячелетия.
Однако хребты Кавказа не были непреодолимым препятствием ни для всевозможных контактов между севером и югом, ни даже порой для перемещений отдельных этнических групп: и то и другое происходило через перевалы, свидетельства чему относятся к глубокой древности.
Направление и характер всех этих контактов в эпоху раннего средневековья, когда основную массу населения Северного Кавказа составляли ираноязычные аланские племена, носили разный характер в зависимости от их географического размещения. В западных регионах главными определяющими факторами были: 1) влияние Византии (апофеозом которого явилась христианизация западной Алании в начале X в. с основанием подчиненной Константинополю Епархии); 2) транзитный северокавказский «шёлковый путь», проходивший по западным перевалам Кавказа и через греческие колонии кавказского побережья Чёрного моря с целью установления прямой торговли Средиземноморья со Средней Азией и Дальним Востоком, минуя Иран. [1] Для центральных и восточных районов Северного Кавказа (современные Северная Осетия, Ингушетия, Чечня, Северный Дагестан — часть этих территорий входила с VII в. в состав Хазарии) определяющими были связи с Ближним Востоком — вначале с Парфией, затем, в течение четырёх столетий, с сасанидским Ираном. Этим контактам сопутствовали, разумеется, и связи с непосредственными южными соседями аланов — прежде всего, с древней Грузией (Иберией — Картли), находившейся в сфере постоянных интересов и влияния Сасанидов, а также с Албанией. Постоянным соперником Ирана в борьбе за гегемонию в Закавказье была Византия. Однако, в отличие от последней, сасанидский Иран не стремился, по-видимому, к интенсивному распространению своего влияния на аланов и тем более к территориальным притязаниям. Скорее, напротив, строительство Сасанидами Дербентских укреплений, перегородивших проход вдоль Каспийского моря, свидетельствует о стремлении обезопасить себя от «несанкциони-
(22/23)
Кафтан из «зелёного шёлка с сенмурвами».
Могильник Мощевая Балка. Начало IX в.
(Открыть в новом окне)
рованных» набегов со стороны аланов и хазар на контролируемые ими территории Южного Кавказа. Мало интересовал их Северный Кавказ и как рынок сбыта.
Существовали, однако, на протяжении веков два фактора, поддерживавшие постоянный интерес Сасанидов к северокавказским аланам. Первый: по этим районам шёл важный для иранских купцов торговый путь в «страну мехов» — Прикамье и Приуралье, который в ряде отношений был более лёгким и коротким, чем путь туда через Среднюю Азию. Некоторые из предметов иранского импорта поэтому можно интерпретировать как положенную плату местному населению за использование перевалов или проход по соответствующей территории. Второй (и, возможно, доминирующий): аланы, славившиеся как знаменитые воины, составляли основную массу наёмников, вербовавшихся Сасанидами (как, впрочем, и византийцами) в первую очередь для военных действий в Закавказье. Это создавало необходимость одаривать аланскую знать и оплачивать непосредственно воинов. Безусловно, наиболее роскошные находки иранского происхождения в аланских могилах предназначались для местной аристократии: такие, например, как серебряные с позолотой сосуды для вина (кат. №65, 66). Столь же высоко ценились в ту пору и стеклянные кубки (кат. №64). Но, пожалуй, самое большое место среди найденных на Северном Кавказе иранских драгоценных предметов (которые могли предназначаться и для аланской верхушки, и для самих воинов), занимают разнообразные золотые украшения. В Галереи [Галерее] драгоценностей Эрмитажа хранится и частично экспонируется более четырёхсот золотых предметов (в том числе иранского производства), найденных в северокавказских могильниках (кат. №63). Как отмечалось исследователями, ни в какую другую эпоху в аланских погребениях не содержалось такого количества золотых изделий. [2]
Большое количество сасанидских предметов, найденных в тех же могильниках, но не столь драгоценных (резные камни-печати, серебряные монеты — и те и другие использовались в местной среде как амулеты), экспонированы на постоянной выставке Эрмитажа «Культура Кавказа», зал 60: они могли предназначаться для лиц менее высокого ранга или относиться к числу упоминавшихся выше «пошлин», платившихся на перевалах. Того же назначения, по всей вероятности, и иранские сердоликовые бусы с белой росписью (кат. №67, 68, 69, 70, 71).
Большая часть представленных на этой выставке археологических предметов происходит из старых коллекций, приобретённых Эрмитажем в конце XIX в. Самая большая из них была собрана К.И. Ольшевским, археологом-любителем и коллекционером, жившим во Владикавказе и скупавшим у местного населения материалы из разграбленных могильников Северной Осетии (наиболее знамениты из них Кобань, Чми, Камунта, Кумбулта и др.)
В отличие от археологических памятников центрального и восточного Северного Кавказа материалы Эрмитажа, происходящие из его западного региона, существенно пополнились относительно недавно — в первую очередь, благодаря исследованиям экспедицией Государственного Эрмитажа высокогорного могильника Мощевая Балка, приперевальном памятнике в верховьях реки Большая Лаба. [3] Контроль над Лабинским перевалом, входившим в систему маршрутов северокавказского «шёлкового пути», позволял местным адыго-аланским племенам получать с проходивших тут караванов дань — преимущественно теми шёлковыми тканями, которые двигались в обоих направлениях.
Благоприятные же почвенно-климатические условия способствовали их превосходной сохранности как в этом, так и в некоторых других горных могильниках Северо-западного Кавказа (на нашей выставке представлены, в частности, текстильные материалы и из другого могильника — Хасаут).
Такое редкое для археологии — и, соответственно, для музейных собраний — изобилие шёлка позволило затронуть здесь и проиллюстрировать северокавказскими находками одну из особых
(23/24)
и крайне важных тем иранского искусства: шелкоткачество сасанидского Ирана и его влияние на мировые текстильные центры Востока и Запада.
Поскольку, как отмечалось выше, главными партнерами, ведшими транзитную торговлю через западные перевалы Кавказа, были, с одной стороны, Византия и Средиземноморье, а с другой — в первую очередь, Согд вместе с его восточно-туркестанскими колониями, основные текстильные находки в могильниках западных районов Северного Кавказа являются импортом именно из этих регионов. И те, и другие демонстрируют сюжеты и орнаментальные мотивы, пришедшие из сасанидского искусства, в том числе непосредственно из шелкоткачества. Так, мы встречаем на константинопольском шёлке из Мощевой Балки «сасанидского» фазана с пативом на шее (кат. №74), тот же благопожелательный символ представлен на воспроизводящем шёлковую ткань александрийском шерстяном гобелене из Хасаута (кат. №75); ещё один популярнейший в сасанидском искусстве образ можно видеть на так называемом «зелёном шёлке с сенмурвами» также средиземноморского происхождения. Из этого драгоценного шёлка был сшит найденный в Мощевой Балке «кафтан вождя» (см. рис. на с. 23), экспонируемый на постоянной выставке памятников Кавказа, здесь же показаны лишь несколько фрагментов последнего (кат. №73). Особенное же многообразие сасанидских сюжетов встречено в согдийском шелкоткачестве: на этой выставке показаны лишь два из них, которые позволяют проследить их трансформацию и стилизацию в местной среде. Это «голова вепря» (по В.Г. Луконину, один из символов — возможно, астральная модификация — зороастрийского бога Вретрагны [1977, с. 98]), постепенно стилизуемая как «двойная секира», которая в ещё более упрощённом варианте появляется на согдийских шелках и как самостоятельно пришедший из Ирана мотив, связанный в зороастризме с богом Зрваном. Все экспонируемые образцы (кат. №76, 77, 78, 79, 80) происходят из Мощевой Балки. Заслуживает внимания тот факт, что изобилие в приперевальных могильниках Северо-западного Кавказа именно подобных шелков с разными вариантами «двойных секир» и обычно низкого качества позволяет предположить, что их стали выпускать в согдийских мастерских специально для расплаты на Кавказе, где они имели, по-видимому, особый спрос из-за сюжета (бронзовые амулеты в виде двойной секиры встречаются в аланских могильниках). [4]
Среди представленных образцов шёлковых тканей, найденных в аланских могильниках, особый интерес представляет единственный в нашем собрании и уникальный по сюжету фрагмент из числа столь редких в мировых собраниях подлинно сасанидских шёлковых тканей (а не подражаний им, как все остальные на нашей выставке) из Хасаутского могильника (кат. №72). На нём с большим техническим и художественным совершенством изображены бюсты божеств с их символами и алтари огня. Есть основания считать центром их изготовления египетскую Антиною эпохи десятилетнего сасанидского господства, когда там существовали и персидские ткацкие мастерские, обслуживавшие в том числе сасанидский гарнизон. Это объясняет и появление этого шёлка (наряду с несколькими другими того же происхождения) в составе тканей, которые везли по северокавказскому «шёлковому пути».
[1] Иерусалимская A.A. О северокавказском «шелковом пути» в раннем средневековье // Советская археология. 1967. №2. С. 59-78; её же. Кавказ на «шёлковом пути». Каталог временной выставки. ГЭ. СПб., 1992. С. 1-34.
[2] Иессен A.A. Археологические памятники Кабардино-Балкарии // Материалы и исследования по археологии СССР. Т. 3. 1935. С. 26.
[3] Ierusalimskaja А. Die Gräber der Moščevaja Balka. München. MARIS, 1996.
[4] Иерусалимская A.A. Двойная секира и голова вепря (текстильная интерпретация двух сасанидских мотивов) // Эрмитажные чтения 1995-1999 гг. памяти В.Г. Луконина. ГЭ. СПб., 2000. С. 47-54.
наверх
|